Per aspera ad astra Через тернии к звездам (лат.)
Трудно в небольшом рассказе о таком сложном и многогранном явлении, как бетховенское творчество, коснуться всего. Слишком много хочется сказать: ведь музыка Людвига ван Бетховена звучит уже более полутора веков и волнует миллионы сердец.
Она нам близка не только высокой человечностью, глубокой искренностью и мужеством. Она трогает нас также потому, что искусство великого композитора высокоидейно, ему чужды косность имконсерватизм, оно всегда революционно.
Бетховен, как высочайшая вершина, которая первой притягивает молнии, всегда озарена новым светом, освещает путь последующим поколениям. У берегов мощного звукового потока его музыки сменялись поколения, а музыка его жива, она дышит полной грудью, она стала (и это самое главное) неотъемлемой частью нашего существования.
Великий композитор был великим гуманистом — вот почему он так дорог и близок нам. Он делится своей щедрой фантазией, дарит нам богатство своей высокой души.
«Что за бессмыслица, — говорит он, — я никогда не думал писать для известности или для славы. Нужно дать выход тому, что у меня накопилось на сердце — вот потому я пишу».
Жизнь Бетховена как жизнь гения — необыкновенна. В расцвете таланта и жизненных сил он поражен страшной болезнью. Он неотвратимо начинает погружаться в безмолвие: перестает слышать сначала высокие звуки, потом глухота становится полной. Мощный организм, который не могли подорвать многие болезни, дает трещину — поражена самая чуткая, самая драгоценная его часть...
Бетховен в отчаянии. В октябре 1802 года он пишет свое знаменитое Гейлигенштадтское завещание, полное страстной тоски, это отчаянный крик души. Что может быть страшнее для великого музыканта, чем не иметь возможности слышать свои творения! Конечно, он слышал их своим внутренним слухом. Но в концерте, в исполнении других?..
Невозможно спокойно читать о том, как перед его смертью друзья пришли к Бетховену и, чтобы доставить ему удовольствие, решили спеть его песни и фрагменты из «Фиделио». Бетховен попросил друзей встать так, чтобы он мог видеть их лица. Выражение их лиц и глаз, говорящие о творческом волнении, доставили композитору минуты высокой радости. Слышать он уже ничего не мог...
Непреодолимая трагедия для человека. Да, для человека ординарного. Но не для Бетховена... Стихийная сила его таланта всегда побеждала отчаяние недуга. Он был счастлив, потому что носил в себе радость своих симфоний. Это только он мог в период тяжелого заболевания написать радостное, брызжущее остроумием рондо из Первого концерта для фортепиано с оркестром. Это он, будучи навсегда отделенным от человечества непроницаемой стеной молчания, сказал всем за всех: «Обнимитесь, миллионы!»
Бетховен думал «за себя», говорил же «всегда за всех».
Если окинуть взглядом жизненный путь Бетховена (не такой уж большой по времени, но своей насыщенностью равный жизням нескольких людей), то становится ясным его постоянное стремление к совершенствованию.
В творческом пути Бетховена можно выделить важнейшие вехи, поворотные пункты и моменты кульминации. Но общее и главное — неустанное движение вперед, неудовлетворенность, тяга к новому, к знаниям во всех областях человеческих достижений.
Бетховен, родившись в бедной семье и с детства столкнувшись с трудностями (он сам себе пробивал дорогу в жизни), получил лишь самые элементарные основы знаний. Однако же, по утверждению современников, он был одним из самых образованных людей, не говоря уж об энциклопедичности его музыкальных знаний. Он великолепно читал с листа и, пользуясь библиотекой эрцгерцога Рудольфа, много часов посвятил знакомству с музыкальной литературой. Чрезвычайно широк был также диапазон его литературных симпатий. Бетховен знал греческий и латынь достаточно, чтобы читать в подлиннике Гомера (особенно он любил «Одиссею») и Плутарха; итальянский и французский, чтобы знакомиться с литературой этих стран. Он жаловался, что ему не хватает времениизучить английский, чтобы в подлиннике читать своего любимого Шекспира.
Бетховен — натура чрезвычайно цельная, искренняя. Он все время стремится к тому, чтобы выражать свои мысли яснее, проще.
В каждом своем произведении он самостоятелен, независим, иногда резок.
Такой же он и в жизни.
Попав с берегов Рейна в Вену, из провинциального Бонна в европейскую блестящую столицу, он не обескуражен, он знает себе цену. Он жадно стремится к знаниям, но для него нет непреложных авторитетов.
Гениально одаренный Бетховен оказывается в доме меценатов — князей Лихновских. Он импровизирует в салонах, вызывая бурю восторга. Но никогда он не роняет своего достоинства, никогда не унижается. Он нищ, но безмерно богаче всех коронованных особ. Он выше их, он знает это: «Князь, тем, что вы есть, вы обязаны случайности рождения. Тем, что я есть, я обязан самому себе. Князей есть и будут тысячи, Бетховен — один», — пишет он князю Лихновскому.
На фоне музыкальной Вены Бетховен воистину фигура варвара, нарушающего все приличия, навязывающего свой modus vivendi музыкальному окружению. Даже Гете, сам бунтарь, шокирован его независимостью. В Теплице, модном курорте, куда стекалась блестящая знать, Гете галантно и подобострастно раскланялся с императорской четой, Бетховен же, глубже нахлобучив цилиндр, гордо прошел с высоко поднятой головой.
Такая неуживчивость свойственна и его музыке.
Трудно с первого взгляда понять, что имеешь дело с гением. Его «Героическая» симфония вызвала бурю протеста. Даже Вебер сказал, что финал Седьмой симфонии мог написать только сумасшедший. Да, этот человек был одержим, фурии музыки осаждают его все время. Он пишет в одном из писем о кошмаре, преследующем его, о теме, которая как idée fixe, беспрестанно в его мыслях. «Я вижу, как она бежит и теряется в хаосе впечатлений, я ее преследую, снова схватываю ее страстно, я не могу больше от нее оторваться, мне надо ее размножить в судороге, по всем тональностям».
Звуковые впечатления многочисленны. Во время прогулок в лесу (Бетховен очень любил гулять) он вдруг останавливался, смотрел вверх, как бы ожидая чего-то, затем судорожно хватал свои записные книжки, что-то записывал и продолжал прогулку. И в то же время все эти впечатления строго контролировались, подчиненные властной воле разума.
«Никогда я не видел художника более сосредоточенного, более энергичного», — пишет о Бетховене Гете.
Эта необычайная концентрация мысли отмечается всеми современниками и биографами Бетховена. Ромен Роллан даже считает это возможной причиной заболевания Бетховена. Слух не выдерживает такой огромной работы мозга.
Когда знакомишься с уникальной коллекцией тетрадей, набросков Бетховена, где сохранен для потомков процесс гигантского труда композитора, можно понять и оценить, какая воистину титаническая работа мозга, напряжение всех сил требовались от творца, одновременно сочинявшего сразу несколько огромных произведений. Тетради хранят все перипетии творческих исканий, следы творческих мук, направленных всегда к более яркому, простому и ясному выражению своих мыслей.
По образному высказыванию Ромена Роллана, Бетховен, как ваятель, вырубал из скал наиболее ясную и выразительную форму — «откапывал самого себя».
Бетховен преодолевает все трудности, и каждое новое препятствие только радует его гений, представляет для него богатейшее поле деятельности. Сколько страниц исписывает он, чтобы найти самую лаконичную и действенную фразу из похоронного марша «Героической» симфонии!
Но некоторые произведения рождались сразу, спонтанно в своей целостности. К числу таких относится знаменитая соната ор. 31, № 2 или «Соната с речитативом» (№ 17).
В мою задачу не входит осветить все творчество Бетховена. Фортепиано — любимый его инструмент. Для фортепиано он писал всю жизнь. Если проследить по номерам опусов, то в начале и в конце творческого списка — произведения для фортепиано. Фортепианное творчество Бетховена — это не только революция идей, но и революция фортепианной техники и всего арсенала фортепианных приемов. Сочинения Бетховена для фортепиано непосредственно влияли на модернизацию инструмента как такового.
По свидетельству современников, игра Бетховена отличалась мощностью звучания, замечательным legato, импровизационностью. Бетховен трактовал фортепиано как орган и оркестр. Произведения композитора пронизаны симфонизмом, а мысли связаны железной логикой.
Фортепианное творчество Бетховена очень разнообразно. Но главное — это сонаты. Сонатная форма как нельзя более соответствовала творческому credo Бетховена. Яркость и контрастность образов, конфликтность их развития, сопоставление и сталкивание противоположностей, их диалектическое единство — здесь бетховенский гений получает грандиозное поле битвы. Дуализм сонатной формы соответствовал и дуализму натуры Бетховена, его буйному темпераменту и страстному чувству, с одной стороны, а с другой — его державному разуму, ratio, который мог обуздать обуревающие его чувства. В лице Бетховена сонатная форма нашла своего гениального воплотителя.
«Сонаты Бетховена в целом — это вся жизнь человека. Кажется, что нет эмоциональных состояний, которые так или иначе не нашли бы здесь своего отражения, нет душевных конфликтов, которые не преломлялись бы здесь в музыкально-динамическом плане». Так писал крупнейший русский музыковед Б. В. Асафьев о фортепианных сонатах Бетховена.
Фортепиано Бетховен поверял самое сокровенное, спрятанное в глубине души. В фортепианных сонатах Бетховен — это близкий нам человек, с глубоко волнующими нас мыслями, страданиями, радостями, человек, который к нам обращается, с нами делится частицами своего «я».
Замечательно сказал поэт Осип Мандельштам в стихах «Ода Бетховену» (из цикла «Камень»):
С кем можно глубже и полнее
Всю чашу нежности испить?
Кто может, ярче пламенея,
Усилье воли освятить!..
Сонатная форма, как известно, вкратце представляет собой:
экспозицию двух тональностей или тем (или групп тем), контрастирующих между собой;
разработку мотивов или их отрывков, заимствованных из этих двух тем, напряженный их анализ и синтез — это сердцевина произведения (здесь, главным образом, проявлялась фантазия Бетховена);
репризу — возвращение обеих тем и утверждение основной тональности; заключение или Coda, где подводится итог произведения.
Как остроумно Бетховен использует эту форму, как разнообразно варьирует ее! Поистине, сонатная форма предоставляет для этого бесконечные возможности. Если бегло просмотреть первые пятнадцать сонат, то можно смело сказать, что личность Бетховена вырисовывается из заимствованных форм такими чертами, которые в зародыше несут в себе будущего творца «Авроры», «Аппассионаты» и последних сонат.
Даже в самых ранних сонатах Бетховена, например, во второй и третьей из опуса 2, посвященных Гайдну, уже безошибочно чувствуется бетховенская рука. В них слышится резкая, отрывистая интонация, которая накладывает свою печать на обычные обороты речи. Героический склад мышления проявляется инстинктивно.
С точки зрения формы сонатного цикла, Бетховен предпочитает грациозному традиционному менуэту быстрое скерцо, и трио в скерцо несет основную эмоциональную нагрузку. Интересно проследить за развитием бетховенских адажио — они представляют из себя как бы прямую речь: это пространные «песни без слов». Уже в Largo appassionato из второй сонаты ля мажор мы находим черты зрелого Бетховена с потрясающими высказываниями-речитативами, с вызовом фортиссимо, брошенным в лицо рока. Но подлинное величие бетховенской души — в монументальном Largo е mesto седьмой сонаты ре мажор. Личная скорбь здесь обретает обобщающий размах. И наконец, Adagio из «Лунной», которое становится доминирующим. Сонатами №16 и №17 Бетховен открывает новую страницу своего творчества. Он не удовлетворен, он ищет иные пути — проще, концентрированней. Внутренний диалог представляет собой все более и более масштабную форму его глубокой духовной жизни. Резко очерченные и близко сталкиваемые контрасты тем соответствуют резкой противоречивости его чувств. И это особенно проявляется в семнадцатой сонате — одном из наиболее поразительных примеров прямой речи в музыке Бетховена.
Суть сонатного аллегро — конфликт, коллизия двух или более тем, который дал возможность Бетховену гениально сконцентрировать самые существенные элементы интонаций и придать им обобщающий смысл. Бетховен с необыкновенной силой и рельефностью выразил в столкновении контрастных музыкальных образов насущную проблему эпохи: мужество или робость, борьба или подчинение. Вокруг главной дилеммы — сопротивление или покорность — Бетховен сгруппировал и развил необыкновенное богатство интонаций, выражающих гнев, нежность, порывистость, ласку, мольбу, упреки, стойкость, отчаяние и т. д.
Многое Бетховен, конечно, почерпнул у своих великих предшественников — у Баха, Гайдна, Моцарта. Чрезвычайная интонационная правдивость Баха, отразившего в своем творчестве звучание человеческой речи, человеческого голоса; поэтическое ощущение природы, народную напевность и танцевальность музыки Гайдна; пластичность и тонкий психологизм Моцарта — все это было воспринято Бетховеном и претворено им в жизнь.
Бетховен совершил беспримерный переворот в музыке. Именно в его творчестве музыка впервые стала отражением жизни народа, содержание музыки наполнилось высокой гражданственностью. Бетховен своей музыкой говорил за всех. Недаром В. В. Стасов назвал его Шекспиром масс.
В ярком пламени вдохновения сливались содержание и форма. Содержание никогда не уступало форме. Наоборот, иногда форма оказывалась бессильной вместить все богатство идей... В поставленном вопросе — покорность или несгибаемость духа — Бетховен всегда за борьбу до победы.